Школьники пишут о войне…

Жить нельзя умереть

«Море волнуется раз…»

15 мая 1945 г. Полдень.
– И что же было дальше?
– А дальше пустота...

Задолго до этого

22 июня 1941 г. Вечер.
– Папа, папа, давай поиграем в «Море волнуется»! Пожа-а-алуйста!
– Хорошо, Василиса, давай, но потом сразу ложишься спать, – улыбаюсь я.
– Да!
Этот голос так часто звучит в моей голове…
– Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три. Замри!
Топот маленьких ножек, неуклюжие движения, еле напоминающие волны...
– Ты проиграла, не успела вовремя застыть.
Эх, это маленькое солнышко так мило улыбается.
– Ыыыы, тогда в следующий раз получится!
Маленькие ручки тянутся к моему лицу и хватают за выступающие скулы. Эта улыбка… Это заливистое хихиканье...
– Папочка, а завтра мы пойдём в парк? Ты же купишь мне и себе мороженое?.. А маме наберём ромашек с клумбы... Папочка, чего же ты молчишь?
Тёмные бровки сдвигаются к переносице.
– Доча, не получится.
– Почему? У тебя работа?
– Нет... Сегодня война началась, – опускаю я глаза.
– А что такое война, пап? – спрашивает Васенька, и улыбка исчезает с её лица.
– Я сам не знаю ещё, дочка, но обещаю тебе, что вернусь и выполню любое твоё желание, – я пытаюсь натянуть на лицо улыбку.
Я как можно сильнее прижимаю её к себе, её ручонки обвиваются вокруг моей шеи. Она дрожит. Эх, дочка... Мне самому страшно, поверь...
Как же я ошибался...

«Восемь»
28 октября, 1944 г. 13:46.
– Саша! Сашка! Саняя! Бегииии!
Удар в спину, оглушающий взрыв. Падение в овраг, темнота... Очнулся я уже в госпитале. Удар при падении пришелся на солнечное сплетение. По словам медсестры, это просто чудо, что я остался жив. Но то, что я узнал тремя днями позже, настолько сильно шокировало меня, что снова началась паническая атака. Несколько часов я пребывал в этом состоянии. 28 числа из десяти солдат, моих товарищей, остались живы только я и Лёшка Кожухов. Пятерых ребят застрелили, остальные трое подорвались на мине. Меня же Олег Стрелец успел столкнуть в овраг. Ударной волной Лёшу откинуло на несколько метров. В итоге многочисленные гематомы, ему ещё повезло, что обошлось без переломов…

«Девятый калибр»
14 ноября 1944 г. 03:00. Госпиталь.
Эти крики. Они словно в голове. Они рвут душу на куски, не могу больше это слышать... И кровь, снова кровь... Этот тошнотворный запах вперемешку с парами этилового спирта...
У рядового солдата Васи Игрова началась гангрена из-за не сразу извлечённой пули девятого калибра. Сейчас ему ампутируют часть левой ноги, примерно 15 см до коленной чашки. А ведь этому мальчишке всего семнадцать (если не шестнадцать!) лет. Его истошный крик словно раскалённым ножом по сердцу, но у него ни одной слезинки в глазах, в отличие от меня и наших соратников. Я чувствую его страх, дрожь, потому что именно мне приходится держать его привязанные к столу руки. Последнее движение медицинской пилы. Снова крик. Тишина.
– Вася! Васяяя?
– Он в обморочном состоянии, не кричите! Лиза, медицинский спирт! Иглу и шёлковую нить! Бинты! Быстрее! Лиза, ты чего копаешься там?!
Медсестра, что была рядом с Виктором Петровичем, как можно скорее вытащила новые пачки бинтов, спирт и иголку.
– Лиза, выйди отсюда! Помощь больше не нужна.
И она вышла, нет, выбежала. За три с лишним года она так и не смогла привыкнуть к таким ситуациям. Понимаю, как ей больно видеть смерти пациентов. Виктор Петрович, лучший военный хирург, уже накладывал третий шов.
– Ммммм…
– Потерпи, Василёк, всё будет хорошо. Швы наложены, нога забинтована. Всё должно быть хорошо.
Но мы все ошибались. После этой тяжёлой ночи прошёл месяц. Вася застрелился. Пуля была девятого калибра.

«Танечка»
25 января 1945 г.
– Саш, а Саш, а о чём ты мечтаешь?
Тамерлан прищурив и без того узкие глазки, пристально глядел на меня.
– Я ведь уже рассказывал тебе о своей мечте, и она не изменилась за почти 4 года. Лучше расскажи про свою мечту.
– Она с твоей схожа. Таньку хочу поскорее увидеть, конца войны хочу.
Мы лежали на снегу под деревом недалеко от медлагеря. Никакой засады, слежки, просто отдых после вчерашней бомбёжки на полигоне. Снова травма, вывих левого плеча. Слишком часто я стал появляться в госпитале, медсёстры уже устали от меня, говорят, как я умудряюсь так часто травмы или ранения получать. Эх, если бы я знал…
– Тамерлан, а расскажи ещё что-нибудь.
– Ну что я могу сказать?.. Таня меня ждёт, Танечка моя. Вот вернусь с войны, сделаю её самой счастливой.
– А какая она, твоя Танька?
Тамерлан вытянул руки перед собой, своеобразно «потянулся» и положил после этого руки под голову.
– Танька... Она самая прекрасная. Хоть она и русская, я всё равно с ней буду. В деревне Танюша живёт, с бабушкой своей, Агафьей Алексеевной, та уже и не ходит практически. Вот вернусь, с любимой в деревушке останусь. И о бабушке заботиться будем, и внуков ей подарим: мальчика и двух девочек. Заживё-ё-ём, горя знать не будем. Она почтальонка, хотя имеет неоконченное образование медсестры. Мы же вместе с ней учились. Полтора года оставалось до выпуска из училища. Война эта всё испортила. Но чувствую: конец скоро будет!
– Надеюсь, дочку и жену хочу увидеть. Дочке уже скоро восемь лет…

Февраль 1945 г. 16:57.
Я до сих пор нахожусь в госпитале. Вывих плеча не дал осложнений, но прибавилась ещё и пневмония. Я не знаю, что мне делать. Прошу помощи и сил у Всевышнего. Все мы просим. Сегодня в четыре часа утра пришло известие. Почему об этом не сообщили раньше?! Тамерлан о нём ещё не знает. Как мне сообщить ему? Какие слова подобрать? Это его сломает...
– Саня, о чём задумался?
В палату вошёл Тамерлан. Он был здесь как медбрат, хоть и не закончил медучилище: его обучил всему Виктор Петрович.
– Да так...
Боль пронзает грудь от одной мысли о том, что мои слова убьют его.
– Да ничего, прорвёмся! Сейчас лекарства примешь, здоровёхонький будешь. А я вот Танюше письмо написал, надеюсь, дойдёт. Только вот её письма мне не приходят что-то, уже год почти. Но ничего, вот увидимся с ней!
– Тамерлан, – слова застряли в моем горле комом. – Тамерлан...
Я просто выстрелил слова из себя. Каждый слог, как хлыстом, прошелся по моему сердцу:
– После поджога немцами в феврале 1944 года деревни Елицы Новгородской области там не осталось ни одного дома!
Я схватился руками за голову и закрыл глаза. Не хочу снова потерять товарища! Нет! Внезапный треск. Битое стекло. Склянка с горьким лекарством упала на пол из рук Тамерлана. Я открыл глаза и посмотрел на него. Эта пустота в его взгляде на меня. По телу прошли мурашки, нет, пронеслись.
– Таня... Танюша… Агафья Алексеевна... Их больше нет! Не верю... Нет… Будьте прокляты, фашисты!..
Он упал на пол.
– Тамерлан!

«Всё будет хорошо,
помнишь?»
Март 1945 г. После полудня.
Снова взрыв, снова запах крови. Крики «ложись». Земля летит повсюду. От ударной волны мелкие камни отлетают от грунта и бьют по нашим спинам. На наш лагерь напали. Рядом со мной, вся сжавшись, лежит Лиза. Виктор Петрович отлетел в противоположную сторону. Надеюсь, что он просто без сознания. Свист. Звук падающего истребителя. Осторожно подняв голову, я посмотрел в небо. Падал мессершмитт. Знай наших!
– Лиза, сиди тут. Мне нужно перетащить за ограду Виктора Петровича. Смотри в небо, если сбросят бомбу, кричи.
Молчаливый кивок. Из-за падения истребителя началось возгорание, огонь перешёл на левый корпус госпиталя. Слава Богу, что там нет больных. Ещё немного, я совсем близок к хирургу.
– Виктор Петрович!
Молчание, но он жив, дышит. Это уже хорошо. Осторожно пристав на колени, я смог захватить его под руку. «Поползли! Саша, ты сможешь! Всё получится!» – подбадриваю я себя. Ползти не выходит: человек тяжёлый. Подняв голову вверх и приметив, где кружит другой фашист, на свой страх и риск я поднялся на ноги. Закинув руку врача себе на плечи и придерживая его, я побежал. Ещё чуть-чуть. Девичий крик. Падение. Темнота. Чьи-то голоса, я их слышу, а значит, пока жив. Чувствую тяжесть на спине, становится тяжело дышать.
Жарко, тело прямо горит. Голова раскалывается. Пронзительная боль в груди.
Открываю глаза: всё как в тумане, расплывчатые силуэты вокруг. Чья-то рука трогает мой лоб…
– У него жар, Лиза, сделай ему холодный компресс. Спасибо, Саша, ты спас меня, и я вылечу тебя, поставлю на ноги.
Голос Виктора Петровича. Он жив. Зрение не проясняется. Важно его спросить, пока я в сознании.
– Петрович, что с Тамерланом... Он не приходит…
Из-за жара моя речь была не совсем внятна.
– Саша, тебе нужен покой, иначе температура вновь поднимется.
И он ушёл, оставив меня без ответа. Я остался лежать на матрасе. Знакомое шорканье сапог. Это Лизонька. Чувствую холодное полотенце на своём лбу, закрывающее ещё и глаза.
– Лиз-за... Тамер-р..лан...
– Всё будет хорошо, Саша, всё будет хорошо, помнишь?
Я понял, что своего друга больше не увижу. В тот день, когда я сообщил ему о страшном известии, он потерял сознание. После того дня он изменился, но уходить из жизни не собирался. Месть. Им двигала месть, как можно больше уничтожить врагов. Никого не жалеть. И тогда он решил сесть за истребитель. Всего за несколько дней Тамерлан освоил управление. Недалеко от госпиталя был полигон, небольшой штаб. В день нападения на наш лагерь он был там…

Конец марта 1945 г.
Когда я пошёл на поправку, первым моим требованием было узнать о смерти своего товарища. И мне рассказали. Именно Тамерлан подбил немецкий истребитель, а после второй и третий. Но горючее закончилось. Тамерлан разбился.
В башкирское село Шаймуратово я сам отправил письмо его родителям, чтобы они знали: их сын – герой!

«Наконец-то»
12 Мая 1945 г.
Я вспоминаю тот день с улыбкой…

Три дня назад

9 мая 1945 г. 04:00.
В палате находится три солдата, я, Лизонька и Виктор Петрович. Медсестричка выполняет перевязки, врач осматривает Гришку Чижа. Шумит радио. Была надежда поймать хоть какую-нибудь волну, но пока не выходит, лишь белый шум. Лёжа на матрасе, я погрузился полностью в свои мысли. Прошлый месяц прошёл довольно мирно, ни одной бомбёжки нашего лагеря. Странно это, но ладно. Даже две поставки сухих пайков было, хотя обычно поставляли один раз в месяц. Из размышлений меня вывел возглас рядового.
– Ну, Виктор Петрович, как же так-то? Какой постельный режим, я в полном здравии!
– Да? А два перелома левого ребра мне говорят обратное.
– Но…
– Никаких «но», постельный режим и точка!
Было смешно наблюдать за их пререканиями. Даже другие солдаты и Лизонька начали хихикать, закрывая рот рукой. Гришка всего неделю назад попал к нам в госпиталь, даже веселее стало. Мальчишке семнадцать лет, ну ребёнок ребёнком. Никак усидеть на месте не мог, всё шастать ему по палатам нужно. Люлей уже не только от врача, но и от медсестёр нахватал. Тишина. На часах без двух минут шесть утра.
– Лизка, переключи радио на другую волну!
Она как раз закончила перевязку рук солдата Юрика. Промельтешив между матрасами, подошла к радио и, понажимав кнопочки, настроила волну. Были сильные помехи, слов почти не разобрать. И вдруг голос Левитана.

9 мая 1945 г. 06:03.
– Война… Её больше нет!
В палате было шумно. Лиза беззвучно плакала от счастья. Солдаты и Виктор Петрович обнимались друг с другом, радовались, смеялись. А что же я? Моим эмоциям тоже не было предела, они просто переполняли меня. Дочка, жена, просто дождитесь, я вернусь! Всё будет хорошо, мы никогда не разлучимся больше!
– Шурка, чего лежишь, иди к нам!
Не успел я понять, что произошло, как меня схватили за шкирку двое солдат и потащили в весёлую компашку. На шум в нашей палате сбежались остальные пациенты: сначала вторая медсестра, а потом солдаты. Тех, кто не мог ходить, на руках приносили здоровые рядовые. Виктор Петрович принёс спирт, Лиза с Гришкой – на подносах кружки и банки с водой. Понятно, будут готовить всеми любимый «оздоровительный» продукт.
– За Победу!
– Ура! Ура! Ураа!
Мне досталось совсем немного горячительного, но этого хватило, чтобы ударило в голову. Большой смех у всех мужиков вызвала реакция Лизы и Кати на разбавленный спирт: они просто начали чихать, но выпили.
Эх, всё будет отлично, жизнь налаживается!

«Замри»

11 мая 1945 г. 10:00.
Сижу в купе поезда. На нижней полке разместился Виктор Петрович, рядом сидит Лиза и пьёт горячий ароматный чай. Я же достаточно удобно устроился на верхней полке, подложив под голову свёрнутую шинель.
Возвращение домой. Волнительно, радостно на душе. Четыре года прошло. Я снова увижу дочь и жену. С весны 1942 года от них не было ни одной весточки, хотя по мере возможности я отправлял им письма, где было твёрдо обещано вернуться живым. Эх, я в пути, просто дождитесь меня. Ехать осталось чуть больше двух суток.

13 мая 1945 г.
На пароме много гражданских, но так мало военнослужащих. Виктора Петровича встречают исхудавшие жена и маленький сын. Лизу ожидают младшая сестрёнка с бабушкой. Женщины, что ждали, а к ним так никто не вернулся, тихо плакали. Ну а мои домочадцы опаздывали, но скоро должны подойти. Через полчаса люди стали расходиться. А моих всё нет. Что-то не так, и меня это начинает беспокоить.
…Я стою перед своим домом. Пепел, много пепла, он в воздухе, очень сложно дышать. По телу прошёлся холод. Эмоций попросту нет. Острая боль снова пронзает грудь, не могу вдохнуть. Всё вокруг плывёт. А дальше кромешная тьма…
Яркий свет. Как больно глаза. Запах хлорки. Сразу ясно, где я нахожусь. Больница. Я не один в палате, чувствую присутствие.
– Валя?!
– Саша, очнулся, наконец-то.
Я посмотрел на этого человека. Белобрысые волосы, брови. Это же ... Юрка Привыкший!
– Юра? А где Валя? Где моя Васенька? Они здесь?
– Нет. Саша, они в списках убитых. Их убили осенью 1942 года. Дом сгорел два дня назад, пламя перекинулось с горящего соседнего дома. Сгорел и мой дом тоже…
Дальше я его не слышал. В голове застряла фраза «Списки убитых». Списки убитых... Он говорил это спокойным голосом, словно это были штампованные предложения. Сначала товарищи.. Теперь семья... Кто следующий? Кого я ещё не потерял? Из этого транса меня вывел голос Юры.
– Давай пройдёмся, станет легче. Расскажешь мне всё, что накопилось у тебя. Ты мужчина, но каждому дано право выговориться… Ты был в отключке два дня, тебя может немного пошатывать, аккуратнее.
– Буду. Пошли к морю. Давно не видел волны.

15 мая 1945 г. Полдень.
– И что же было дальше?
– А дальше пустота...
Ладони сами сжимаются в кулак. Ногти впиваются в шершавую кожу.
– Саш... Все потеряли тех, кого любили, кем дорожили, это война, понимаешь? Она никому не даёт пощады... Нужно жить дальше, тебе всего двадцать восемь лет, всё впереди…
Мы стояли на мосту, облокотившись на перила. Куликали белые чайки, шумели морские волны. Где-то вдалеке гудел пароход, возвращавшийся с другого берега. Я посмотрел на Юру. Белобрысый мальчуган, лет двадцати, не больше. Последний раз виделись на фронте в 43 году, тогда Юрку ещё по ошибке посчитали погибшим. Но нет, он выжил, вернулся. Нужно прервать молчание:
– Юра, а давай сыграем в игру?
– В какую, Саша? – улыбается Юрка.
– В мою любимую, «Море волнуется».
– Помню, был ребёнком, тоже нравилась эта игра. Ну, начнём? – оживляется Юрка.
Он начинает отсчёт.
– Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три...
– Замри!
Крик человека. Всплеск. Тело уже не слушается меня, конечности леденеют. Больше ничего не слышно, кроме шума волн. Ничего не чувствуется кроме них. Они моё спасение, они моя погибель.