Блокадный убийца

В районной газете «Авангард» уже печатались рассказы Ульяны Сарвановой, начинающей писательницы, жительницы нашего села. Ульяна росла девочкой с творческим складом мышления. Какие только ее придумки не хранятся у меня в шкафу: яркие вязаные игрушки, брелоки и фигурки героев произведений, вылепленные из воздушного пластилина, а еще кипа авторских иллюстраций и, конечно же, рассказов Ульяны. В них она делилась непростой судьбой животных, историей любви, приключениями школьников.
Примерно с класса девятого ее поглотила тема войны. Теперь героями ее рассказов становятся фронтовики и те, кому не довелось воевать, но кто не понаслышке знал о тяготах военного времени. «Письмо прадеду в 1945 год», «Жить нельзя умереть», «А за окном шел дождь…», «Дети без детства» – все эти рассказы читали подписчики районки. Кроме того, рассказы публиковались на сайте «Авангарда». Творчество Ульяны высоко оценивается членами жюри республиканского и федерального этапов Всероссийского конкурса «Без срока давности», о чем свидетельствуют наградные материалы и фотографии из поездок в Москву в 2021 и 2023 гг.
Сегодня мы предлагаем вам новый рассказ Ульяны Сарвановой – «Блокадный убийца». Девушка в процессе работы над ним встречалась с теми, кто пережил 872 дня блокады, кто знает все страшные подробности тех далеких лет.
Лилия Турабова, учитель русского языка и литературы средней общеобразовательной школы № 1
имени Героя Советского Союза В.Д.Паширова с.Кушнаренково.

Блокадный убийца

27 января мы отметили 80-летие со дня полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Мужество, воля к победе, самопожертвование жителей города оказались сильнее фашистской машины. Но страшнее фашистов был другой убийца. Он присутствовал в каждом доме, в каждой квартире, в каждом дворе, в каждом подвале. Причём одновременно везде в блокадном Ленинграде. От него невозможно было укрыться: он всегда был на шаг впереди любого человека. Он убивал медленно и изощрённо, толкал людей на самые бесчеловечные поступки. Больше всего страдали беззащитные дети.
Имя этому убийце – голод.

Раннее утро. Так не хочется оставлять нагретую постель. Вот бы зарыться с головой в одеяло и не знать конца сна! Но время скоротечно, когда дело касается пропитания, если его можно таковым назвать. Уже пять утра. Проспала – считай, что осталась без ничего. Поправив пуховую шаль, пальто, закрыла входную дверь.
Уже месяц, как в нашем многоквартирном доме живет всего четыре человека: я, Макар да наши мамы.
Возле соседней двери стоял Макаша, ждал меня. Нужно пойти быстрее, а то опаздываем.
Держась за руки, старались как можно осторожнее спуститься по обледенелой лестнице, и, в конечном счёте, все равно упали. Больно, но надо идти.
Свежевыпавший снег уже протоптан несколькими узкими дорожками. Похоже, опять в очереди первыми не будем. Ведь могла лечь раньше и не проспала бы. Нам полтора часа ходу до булочной. Теперь можем остаться без ничего. Как неделю назад. Тогда точно засну навсегда…
21 ноября 1941 года из-за моей безответственности мы остались без хлеба. Без 125 заветных граммов для иждивенцев.

22 июня 1941 года
Начало войны мы с Макаром встретили вместе. В обставленной со вкусом квартире за резным столом мы лепили из пластилина кукол и солдатиков. Пили ароматный черный чай. На другом конце стола на белых блюдцах с голубыми каёмочками были разложены свежие булки с маком, пшеничный хлеб с толстым срезом сыра и кружочки копчёной колбасы. Из включенного радиоприемника лилась непринуждённая мелодия, такая мягкая на слух.
Мама Макара копошилась на кухне, отмывала паркет после недавнего торжества. А повод был замечательный: племянник мужа окончил школу, собирался пойти по стопам любимого дяди – поступил в военное училище. Вот и отметили с лихвой, да так, что банку с вишнёвым вареньем разбили. Мне было немного жаль Тамару Николаевну, потому что она ждет ребенка, выполняет всю работу по дому, да и сына растит сейчас одна.
Тишину нарушил недовольный возглас Макаши:
– Саня, не молчи! Если нужен зелёный цвет, я же могу дать. Ты знаешь, что у меня есть. Сейчас ещё и конфет принесу, покупали на праздник дяде Костику. «Мишка на севере» называются. Ты точно таких не пробовала!
– Спасибо, но давай попозже, хорошо?..
Моя мама не могла себе позволить лишний раз купить подобные продукты, в то время как у Макара было несколько пачек в ящиках шкафа. В семье он пока что единственный ребенок, и это сильно сказалось на его характере. Гордый, статный, потому что с малолетства понимал, чей он сын. Отец Макаши – майор Красной Армии, которого, к сожалению, мальчик видел только по праздникам, так как тот был в постоянных разъездах. В их квартире часто бывает Костик, троюродный брат Макаши. Именно благодаря старшему брату мы с Макаром и начали общаться, как-никак мы ровесники.
– Саня, я всё сказал! Пей чай лучше! А ещё...
Макаша всё настаивал на конфетах, но не успел договорить, потому что его перебил суровый голос из радиоприемника: «Граждане и гражданки Советского Союза! Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…».
Руки бессильно опустились на лакированную столешницу. Побежали мурашки по детским плечам. Наши старательно вылепленные солдатики упали...

17 декабря 1941 года
Хватай, беги, бросай!
«Александра, мама родила солдата, а не плаксу! Чего разнылась?» –именно такими словами поддерживала себя я, находясь на чердаке нашего дома.
Холодно. Темно. Шныряют крысы.
Сегодня моя очередь караулить зажигалки.
С восьмого сентября ведётся регулярный обстрел домов, сброс фугасных бомб и зажигалок. Раньше я не знала, что можно как-то спасти наше жильё, только молилась, забившись в угол комнаты, а ведь могла уже хоть как-то действовать. В конце сентября я вступила в чердачный отряд тушителей.
Сегодняшняя декабрьская ночь была одной из самых тяжелых для меня из-за двухдневного голодания. Первый сброс снаряда на чердак произошел без пятнадцати минут в три часа ночи. Ведь попал фашист-гадина!
На полу крутилась волчком, искрилась зажигалка. В темноте не разглядела, не нашла резиновые рукавицы. Хватая голыми руками железные щипцы, что лежали рядом на полу, пыталась зацепить эту дымящуюся чертовщину, ведь промедление грозит возгоранием. И ведь получилось!
Горячо, как же горячо и больно! Слёзы текут рекой. В стоптанных валенках, поскальзываясь, бегу к окну. Разбиваю форточку, скидываю зажигалку на заснеженный тротуар. Она падает с шипением, и последние искринки отлетают, потухая в ту же секунду.
За ночь избавилась от трёх таких сбросов. Три раза спасла наш дом. Единственным напоминаем об этой ночи останутся лишь глубокие шрамы от ожогов.
Что заставило двенадцатилетнюю девочку вступить в подростковые чердачные отряды? Простое желание выжить, конечно же. Спасёшь дом от пожара – сможешь жить чуть дольше. Наш небольшой отряд состоял из семи ребят из соседних парадных. Самым младшим было десять лет, старшему – шестнадцать. Взрослые называли его Вова, но для нас всех он был Владимир Евгеньевич. Он вел журнал, научил нас тушить зажигалки. Если справился на отлично, то в знак одобрения от собственного пайка Владимир Евгеньевич отламывал крошечный кусочек хлеба. А ведь самому еды не хватало. Он так же был голоден. И однажды я спросила его, зачем он так поступает, что им движет. На что получила весьма поучительный ответ: «Жалея только себя, теряешь сострадание к ближнему, становишься бесчувственным, как чурбан. Откуда потом у тебя появится жалость не то чтобы к человеку, а к той же кошке? Правильно, ее просто не будет. И в комнате, полной людей, останешься один».
К сожалению, Владимир Евгеньевич погиб в начале ноября, незадолго до снижения граммовки хлеба. Нет, не из-за своего принципа. Попал под дневной обстрел, возвращаясь из школы. Даже в такое время продолжал учиться, подбадривая своим примером отчаявшихся ребят из отряда.
Сейчас нет с нами Владимира Евгеньевича, нашего учителя, боевого товарища. Но дело, что он начал, мы будем продолжать, пока есть силы. Пока ещё есть мы.

15 января 1942 года
Как хочется плакать, плакать и плакать! Как тяжело на душе! Что это за жизнь, если изо дня в день твой желудок сводит спазмами от пустоты, а пополнить его нечем?
Голод. Ленинградцев становится все меньше и меньше. На улицах саночки с завёрнутыми в простыни трупами, не довезёнными до братских могил. Мертвецы сидят в подъездах, валяются рядом с булочными, в самих пекарнях. Родной город, любимый до боли, пустеет на глазах.
Сегодня зашла к Макару. Вчера его семье пришла похоронка на Костика. Парнишка подорвал вражеский танк гранатой. Погиб под махиной, но не дал танку прорваться в тыл Красной Армии. А ведь не похоронить Костика теперь по-людски. В братской могиле покоятся его останки. Помянули героя горьким вином, что выменяла мать Макара на золотые обручальное кольцо и фамильное колье.
После поминок я «поползла» в больницу. Старенький врач осмотрел меня, внёс записи в амбулаторную карточку и резко начал кричать, словно я провинилась перед ним, совершила проступок. После устало плюхнулся обратно за стол, положил голову на озябшие, с обвисшей кожей руки. Послышались тихие, а после громкие всхлипы. Доктор плакал.
Это страшно. Страшно, когда врач понимает причину болезни, но не может помочь, хоть и знает, как это сделать. Знает, что лекарства будут бесполезны. Плач от бессилия в оказании помощи больному – то, что невозможно описать только одним словом «ужас». Говорят, мужчины не плачут. Врут. Слёзы начинают идти, когда кончается терпение и начинается отчаяние…
Добралась домой. И без сил свалилась на грязный холодный матрас. Завтра будет выдача хлеба. Надеюсь дожить до утра хотя бы ради Мамы, что пропадает на заводе с утра до ночи, чтобы получить гроши на хлеб по карточке.
Боже, если ты есть, помилуй… Отец мой небесный, я устала, просто помоги…

6 февраля 1942 года
Учительница с большим стажем, знает свой предмет на высшем уровне. Из-за блокады пашет как проклятая на заводе ради грошей и липкого, пахнущего керосином хлеба. Противно от этого, но без подобного решения мы бы, возможно, лежали в братской могиле на Пискаревском кладбище, хотя это маловероятно, скорее, где-нибудь в сугробе вблизи Невы.
Я не узнала Маму. Грязная, вся в мазуте, от нее несёт до невозможности. «Взгляд на тысячу ярдов» – вот что я увидела вместо жизни на ее лице. Некогда зелёные, а ныне тусклые глаза были пусты. И не ясно, куда и зачем она смотрит. В этот день Мама прошла с порога в комнату в кирзовых сапогах, что выдали ей на работе. Из-под пальто вынула газетный свёрток, положила на стол. Каждое ее движение сопровождалось истошным молчанием.
В смятой газете лежали кирпичик хлеба, три куска сахару, спичечный коробок с четверговой солью и деньги. Из личных запасов у меня был столярный клей. Сварила его, на хлеб насыпала четверговую соль. Накормила Маму…
Только за обеденным столом, когда тарелки были уже пусты, она начала говорить. И первая ее фраза была: «Закрывай двери, иначе съедят».
Что съедят? Клей? Остатки кожаных обивок от стульев? Золу из печки-буржуйки? В квартире даже мои сандалии были вымочены, сварены и съедены ещё в конце ноября, когда норма хлеба стала 125 граммов. Ха-ха, Мама чувство юмора не потеряла, работая на заводе. Так думала я, пока не услышала ее слова:
– Закрывай двери, чтобы тебя не съели. Детей воруют. Нельзя выходить одной во двор в вечернее время. Да и днём старайся не покидать квартиру. У Семёновых двое детей пропали. Ушел старший на Неву за водой да малую сестрёнку на саночки посадил – бидон держать. Две недели искали. Нашли только трупы в подвале одного из подъездов в нашем квартале, с вырезанными ягодицами да щеками. Опознали по шапочкам, внутри которых на бирках инициалы вышиты. Мать окаменела, вообще теперь не разговаривает. Живой мертвец на заводе за станком стоит. Страшно это всё…
Далее Мама рассказывала, как определить людоедов, чтобы бежать от них что есть силы:
– Первое – розовый румянец. Второе – энергичность. Третье – гнилой запах изо рта. Либо их подташнивает, при разговоре у них часто происходит отрыжка. Четвертое – зазывают к себе на обед в квартиру, подвал, чердак. Обещают дать хлеба, мяса. Человек, потерявший от голода рассудок, с детской наивностью поверит сказкам о «скатерти-самобранке» и желанию поделиться с ним пищей. Никому не верь, сейчас нет друзей-подружек. Каждый сам за себя… Весной я тебя в госпиталь устрою. Будешь полы мыть, там и покормят, и подлечат, если прихвораешь… Будь осмотрительнее, Санечка. Люблю тебя, малыш.

2 марта 1942 года
Г-О-Л-О-Д.
После слов Мамы я действительно стала больше внимания обращать на людей, что окружали меня. И стало страшно от того, на что способен человек из-за голодовки. На самом деле, мне трудно описать своё состояние сейчас. То, что открылось мне, просто выворачивает наизнанку из-за противоречивых чувств.
В один из последних дней февраля ко мне в квартиру постучал Макаша. Он довольно неплохо выглядел, был бодрым.
Как только я отворила ему дверь, в нос сразу ударил запах выпечки. Каково было моё удивление, когда передо мной на подносе лежали аппетитные, с поджаристой корочкой, слойки! Мать честная, этот запах просто непередаваем!
Прошли мы в комнату с Макашей, сели за стол. Как примерная хозяйка, я вскипятила воды, залила еловые веточки, шишки. Разлила сладкую водичку по кружкам, принесла вилки.
Макаша уже уплетал одну слойку за другой, чавкая, демонстрируя этим вкус еды.
Решила и я взять выпечку. Это было просто волшебное мгновение. Теплая, такая мягкая и увесистая, аромат дурманил голову. Разломала ее на половинки. Внутри была начинка из белого фарша с вкраплениями четверговой соли.
И тут аппетит канул в лету...
Откуда сейчас взяться продукту на вес золота? Холодный пот окутал меня тогда.
Нет. Нет, нет, нет!..
Разломанная слойка была отброшена на полупустой поднос.
Я смотрела Макару прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю надежды, что мои доводы неправдивы. Но увидела я в них лишь одно – голод.
Выпроводила его из квартиры со слезами на глазах. А он даже не понимал, почему его выставили. Настолько разнятся наши моральные принципы.
До сих пор не даёт покоя тот день. Но явно готовил не Макар, просто потому, что он белоручка. Значит, его мать?..
А ведь мой товарищ еще в первых числах февраля сообщил мне радостную новость: у него родилась сестренка. Да и в течение месяца Тамары Николаевны видно не было, буквально три раза пересеклись на лестничной площадке. Румяная, такая живая... Думала я, что от материнства приободрилась. Но мне ни разу не показали малышку, бросали отговорки типа «да она слабенькая, заболела, вдруг сильнее прихворает».
Просто не представляю, что тётя Тамара так могла поступить – убить своё дитя ради пропитания. В душе до сих пор надежда, что это не так.
Я не хочу оправдывать ее поступок, но в голове есть мысль о том, что она лишь хотела помочь выжить старшему ребёнку и себе... Возможно, девочка родилась мертвой, и только тогда они ее перемололи и наготовили еды. Голод управляет рассудком человека, и, чтобы выжить, кто-то идёт на крайние меры. Но какие же это крайние меры, когда ты поедаешь себе подобного?..
Два противоречивых мнения просто разрывают мою голову: сострадание и в то же время непонимание, непринятие поступка этой женщины.
Больно ли ей от содеянного или нет? Но почему же так плохо мне, ведь я не причастна к случившемуся?..
Душа болит.

Конец мая 1942 года
Мама, как и обещала, устроила меня в госпиталь № 1012 на Менделеева, 5. Ранее это было здание Ленинградского государственного университета.
Сегодняшний день был очень даже легкий. Поступили несколько солдат с перебитыми руками. Подготовила для обработки ран ванночки с марганцовкой. Сделала перевязки.
Обгоревшая кожа раненых напоминала крокодилью. Вся пыльная и в трещинах, из которых выступает кровь. Им больно от пощипывания дезрастворов, но иначе никак. Сегодня они здесь, а завтра вновь в окопах. Бедные ребята. Возможно, больше и не вернутся сюда.
Уже практически два месяца живу и работаю в госпитале помощницей бывших студентов университета. Они решили помогать врачам, так как медсестёр не хватало. Быстро всему обучились и меня поднатаскали.
Возвращаться в квартиру боюсь, так как не знаю, чего теперь ожидать от Макара и его матери. Иногда приходится туда идти, но только не одной – с Мамой.
Мысли о еде всё так же не покидают меня. В госпитале кормят, но этого всё равно недостаточно. Болезнь прогрессирует, и сил практически не остаётся, засыпаю прямо за столом при заполнении карточек пациентов.
Чтобы медсестер оставалось больше в палатах, хлеб берем сразу на несколько человек. Не думала, что медбратья могут оказаться хуже девчонок: много плачут, унижаются из-за мелкой корочки хлеба, устраивают перепалки с санитарками.
Восьмого мая обокрали мою наставницу, студентку Ниночку Петрову. Пропали две хлебные карточки: ее и младшей сестрёнки, что также живёт в госпитале. Слёз было море. Карточки восстановить – это две недели без хлеба выживать.
Через неделю сестрёнки Нины не стало. Как только ее ни выхаживали: отпаивали настойкой из хвойных иголок, кипяточком, давали размоченный хлебный мякиш, что удавалось выменять у других медработников. А ей всего лишь нужно было покушать чуть больше.
Вскоре вслед за ней ушла и Нина. Украденные продовольственные карточки стали причиной гибели девчонок. А ведь их практически оставили один на один с проблемой. Воров не искали, пайком не делились. Оставалась для питания лишь небольшая тарелка жидкого супа, которую выдавали за работу в госпитале. Жестокость и неотъемлемое желание выжить творит с людьми всякое. Интересно, стану ли я такой же, как и большинство?..

19 сентября 1942 года
Не могу. Больше нет сил. Ушла с работы в госпитале в добровольно-принудительном порядке в середине августа.
На протяжении нескольких дней сентября Мама отпрашивается утром с завода и стоит в очереди с моей продовольственной карточкой, а причина тому – моя слабость, невозможность подняться с пола. Прикована к матрасу уже более десяти суток.
Единственное, на что хватает сил, – набросать несколько строчек простым карандашом в записной книжке, что лежит подле меня.
Я не знаю, когда наступит мой конец. Но надеюсь оправиться до моего 13-летия. Мама обещала мне пластиковую куколку...

21 сентября 1942 года
Сегодня мне стало намного лучше. Появилась бодрость буквально из ниоткуда. Сил столько, что хватило на уборку квартиры и самостоятельный поход в булочную за хлебушком, и, о Боже, наконец-то, за ячневой крупой! Целых 300 граммов! Мама обещала, что на мой праздник будет сытный обед! Как она радовалась сегодня моему хорошему самочувствию. Болезнь идёт на спад, я уверена в этом, и Мама тоже!
Единственное, что меня огорчило сегодня, – это известие о судьбе Макара и Тамары Николаевны. Оказывается, ещё в начале месяца на них поступил донос об их страшном деянии. Мать и сына увезли люди в форме. Дальнейшая судьба этой семьи мне неизвестна, но главное, что успокаивает душу, – я могу не бояться их присутствия. В доме остались лишь мы вдвоем с Мамочкой.
Жду не дождусь завтрашнего утра. Даже самая пакостная погода не сотрёт улыбки с моего лица. Буду сиять, как солнышко!

22 сентября 1942 года
10:00 (запись в дневнике Саши, сделанная мамой).
Сегодня солнечно, тепло. Я вновь отпросилась со смены ради своей малышки, ведь сегодня особенная дата – день ее рождения!
Я старалась бесшумно дойти до матраса и радостным поздравлением разбудить моего Зайчика, мою милую Доченьку. Ей исполняется тринадцать лет! Вроде уже большая, но так любит игрушки. Дети и во время войны остаются детьми. Даже если работают наравне со взрослыми.
Санечка укуталась в одеяло. Как сурок.
Дотронувшись до ее хрупкого плеча, я не увидела реакции. Совсем крепко спит, устала за вчерашний день. Значит, встанет сама, как выспится.

22 сентября, поздний вечер
Накрыт стол. В отражении окон мерцает огонек тонкой свечки. По стёклам стекают капли одинокого дождя.
На матрасе все так же лежит Санечка с улыбкой на лице. Даже в темноте комнаты можно разглядеть личико этого маленького ангела, на долю которого выпала нелёгкая жизнь. В двенадцать лет она встретила войну. В сорокаградусный мороз спасала дом от зажигалок. Была практически одна, потому что я ушла работать на завод и приходила не часто. Её товарищ и его мама оказались людоедами. Работала в госпитале наравне с медсёстрами, помогала солдатам выжить. И всё это она прожила в лютом голоде, с дистрофией, что быстро перетекала из одной степени тяжести в другую. Но, несмотря на это, она все равно оставалась ребенком, маленькой девочкой, что любила игрушки, книжки. У нее не было сил, но даже это не останавливало ведение личного дневника. Все слова выведены старательным каллиграфическим почерком.
И сейчас моя Доченька крепко спит и улыбается. Сейчас у нее самая солнечная, нежная и красивая улыбка из всех, что я видела на ее личике.
Я аккуратно вложила в ее ручки обещанный подарок. Передо мной на старом матрасе лежат две маленькие куклы. Обе улыбаются. Но ни одна не дышит.
Я задула свечу.
Пора и мне засыпать!..
* * *

Этот небольшой рассказ в формате дневника я посвящаю каждому ребенку блокадного Ленин-града. Работа написана по письмам, записям, личным семейным архивам детей и взрослых, что пережили те самые суровые 872 дня.
Своим произведением мне хотелось постараться передать эмоции, чувства и мысли, что испытали люди за время блокады, чтобы сейчас каждый, кто прочтёт этот рассказ, помнил печальную историю одного из самых прекрасных городов России – Ленинграда, ныне Санкт-Петербурга.
Ульяна Сарванова,
дважды финалист конкурса и участница Парада Великой Победы в Москве на Красной площади.