Дети без детства

Уже много лет я кропотливо ищу в своих учениках творческие ручейки. И мои поиски сродни труду золотоискателей. Намывают они песок неделями и месяцами, а потом вдруг находят самородок.
На моем профессиональном пути были и есть такие самородки – одаренные дети, пишущие произведения. Одна из таких – Ульяна Сарванова, выпускница Кушнаренковской средней школы №1 имени Героя Советского Союза В.Д. Паширова села Кушнаренково. Эту девочку я вела по творческой стезе семь лет – с 5 по 11 класс. И на моих глазах она из маленькой сказочницы выросла в молодого начинающего писателя. Сказка «Зимние чудеса», мелодрама «История Аси Лисиной», интермедия «Фламингорог» – вот с чего начинала свой путь в литературу Ульяна. Помню, как одноклассники ревели, читая ее пронзительный рассказ «Белый Тапок» о безжалостно убитой собаке…
С 9 класса Ульяна участвует во Всероссийском конкурсе сочинений «Без срока давности». Ее рассказы «Письмо прадеду», «Жить нельзя умереть», «А за окном шел дождь» публиковались в районной газете «Авангард». Девушка становилась в разные годы призером и победителем этого творческого испытания. В мае 2021 года ей довелось побывать в Москве на Параде Победы.
Сейчас Ульяна – студентка 1 курса медицинского колледжа ФГБОУ БГМУ Минздрава России. Несмотря на нехватку свободного времени, она вновь приняла участие в конкурсе «Без срока давности», заняла первое место в республике и вошла в число победителей в Москве. А это значит, что ее вновь ждет дорога в столицу России на празднование 78-ой годовщины Великой Победы и торжественное награждение в Министерстве просвещения РФ.
Новый рассказ Ульяны, который сегодня прочтете и вы, читатели районки, основан на реальных событиях. Девушке пришлось перелопатить огромные тома интервью с теми, кто знает об ужасах фашистских концлагерей. Обычно рассказ ко мне попадает уже полностью написанным. Также было и в этот раз. Поздним вечером я получила на почту файл с рассказом Ульяны «Дети без детства». Прочла не отрываясь, взахлеб. Впечатления и эмоции не давали потом уснуть. Утром Ульяна получила рожденные мной строки:
Вчера писать тебе не стала,
Чтобы покой не потревожить.
Рассказ твой сразу прочитала,
И до сих пор мороз по коже.
Растет в тебе писатель. Браво!
И можешь на слово поверить:
Придут признание и слава –
Я не умею лицемерить.
Тебе успехов я желаю,
Исканий творческих, старанья.
На верный путь благословляю.
Люблю. Целую. До свиданья.
Закончить хочу высказыванием Томаса Фулера, который призывал педагогов: «Владея знаниями, не скупитесь на то, чтобы от вашего факела дети зажигали свои свечи».
Лилия Турабова, учитель русского языка и литературы Кушнаренковской средней школы №1.

Ульяна Сарванова.
Дети без детства
Рассказ основан на интервью бывших заключённых концлагеря Дахау.
Людей, что попали в лагерь смерти детьми. Детьми без детства.
Глава 1. Поезд в один конец
Жизнь – самая непредсказуемая вещь в мире. Нельзя угадать, что произойдёт завтра, через два дня, месяц. После окончания 3 класса, в начале июня 1941 года, я представляла своё счастливое лето, что буду жить с мамой в Москве, после в Ленинграде, в Казани. Как несколько суток проведу в купе поезда, играя пластиковыми пупсами, читая книги, вышивая звезду Давида. Как бабушке привезу духи «Красная Москва». Из всех моих грёз сбылось лишь одно – холодные вагоны. Поезд, стремящийся в место гибели моего детства. Концлагерь Дахау.
Сентябрь 1941 года
Сырой вагон. Темно. Скрежет колёсных пар поезда. Никто не говорит, не плачет. Матери прижимают к себе детей, даря им своё тепло. Моя мама спит, у неё нет сил. Накрывая её своей кофтой, я мысленно задаю лишь один вопрос, что не даёт мне покоя уже пару дней: «Мама, расскажи мне, мама... В чём мы виноваты?..»
Резкий скрип, что разбудил всех. Дверь вагона открылась с противным скрежетом. Снаружи шёл ливень, всё было серым. Фашистская речь. Нас силой выгнали из вагонов, вырвали из рук узелки. Никто не сопротивлялся. Покорность... Вынужденное чувство, что отравляет душу, выворачивает её наизнанку.
Один из фрицев, чья форма указывала на высокое звание, начал речь, думая, что мы сможем её понять. После нас построили в шеренгу, хлестая кнутом, отвели в помещение, что отдалённо напоминало баню.
– Zieht euch aus, der Dreck der Leute! Schnell!1
Нам приказали раздеться догола. Грязные вещи были отброшены в дальний угол. Фашисты проводили «дезинфекцию», сопровождая процедуру липкими взглядами на юных девушек.
Поодаль девчонка-подросток возмущалась действиями фрица:
– Убери руки! Хватит, не трогай меня!
– Kleiner Dreck!2
Грохот. От одной пощёчины девчонка рухнула на скользкий деревянный пол. В ход пошли плети.
Я не видела происходящего. Мои глаза были вовремя прикрыты тёплыми материнскими ладонями. Но я слышала всё! Слышала звук прорезиненных плетей, как лопается кожа, а на пол летят кусочки человеческой плоти. Избивали всех, кто проявлял малейшее неповиновение.
– Спасибо...
Единственное, что я смогла вымолвить своей маме.
«Дезинфекция» продолжалась.
Первые дни октября 1941 года
После «бани» мы ночевали вновь в сырых, пыльных вагонах. Вместо рваной одежды нам дали пижамы в голубую полосочку. По-прежнему тихо, лишь мелкий дождик стучит по крыше.
– Мама, спишь? Мам?
Хотелось прервать эту тишину, она слишком угнетала меня. Мягким, но дрожащим от холода голосом, она отвечала мне:
– Нет. А что же ты, малыш, не спишь?
– Мам, обещай быть рядом. Мам, только не уходи. Мамочка…
Молчание. По моим щекам текли горячие слезы, обжигая не моё, а материнское сердце. Я понимала, что это не в её власти, что нас могут легко разделить, но отчасти мне так было немного легче...
Следующий день
– Пожалуйста, нет, отдай ребёнка, будь же человеком!
На мощеную черную землю падали женщины, разбивая в кровь колени. Селекция...
Мужчина с изучающим прищуром осмотрел и нашу пару с ног до головы. Мы были последние в строю, но видели всё, что происходило.
– Frau und Kind in einer Baracke! Dann werden sich die Дrzte darum kьmmern. Gesunde Frau und Kind.3
Их речь для нас была неясна. Но поняли мы одно: нас не разлучают пока. Скованные одной цепью, под немецкую речь мы шли на так называемый «медосмотр».
В огромном бараке людей было прилично. Усевшись на колючий дощатый пол, мы ждали своей очереди. Одна деталь не давала мне покоя.
– Мама, люди заходят, но не выходят, мам...
Мой голос дрожал как осиновый лист на ветру. Страшно. Ведь через шесть человек и нам идти в тот кабинет. Озябшие руки легли на мои плечи. Мама не знает, что там происходит. Никто из новоприбывших не догадывается, какой мрак творится за железной дверью.
– Der nдchste!4
В кабинет зашли две беременные женщины. Дверь начала закрываться.
Вдруг в барак влетает запыхавшийся фриц. Грозным тоном отдаёт приказ.
– Zurьckkehren!5
Из мрачной комнаты вышли одна за другой две узницы.
Немец жестами указывал на выход и нам тоже. Мы ушли.
«Через пару месяцев я узнала, что это за «медосмотр». Люди вставали на огромные металлические весы. Через одну-две минуты весы опускались и узники падали в глубокую яму, получая травмы, несовместимые с жизнью. Это один из способов убрать неугодных. Мы с мамой и двумя женщинами попали на этот «медосмотр» по ошибке...».
Ноябрь 1941 года
Дахау. Лагерь, что окружён рвом с водой, колючей проволокой под напряжением. Никто не спрячется, не сбежит. Смерть всегда на шаг впереди любого. Почти месяц я нахожусь в небольшом медицинском помещении концлагеря. Каждый день у меня берут кровь. Это очень больно. Длинная игла металлического шприца грубо вводится в левую сторону моей тонкой, худой шеи. Крови берут много. После вводят желтоватую жидкость. Врач, наполнив несколько стеклянных пробирок, уходит, оставляя нас одних.
Кроме меня в медпункте находятся ещё пятеро мальчишек и три девчонки. Бессильно склонившись и опершись локтями о колени, я тяжело вздохнула. Это заметила одна из девочек, что ещё не спала после введённых инъекций. Шарканье маленьких босых стоп. На мою койку присели.
– 2311, что с тобой? Тебе плохо?
«По прибытии в концлагерь моим именем стал номер, набитый на правом предплечье. Это сбивало с толку. До сих пор ощущаю себя не человеком, а предметом с инвентарным номером. Одна из главных задач фашистов - сломать нас морально. Это у них отлично получается...».
– Нет, 945, всё нормально. Давай отдохнём, следующий осмотр будет совсем скоро.
Мы обменялись взглядами с Девятьсот сорок пятой. Разлеглись по своим койкам.
Эта девочка обладала отменным здоровьем две недели назад. Но сейчас на вид это была даже не промокашка, а страшное нечто: желтовато-землистый цвет кожи, такого же цвета впалые глаза. Худоба и ломкие конечности. От той пухлой девчушки не осталось ничего.
«Кто же знал, что это наш последний диалог! Тем же днём после вечернего осмотра из медкабинета вынесли ещё тёплый труп этой девочки. Умерла во сне».
Врачи были явно обеспокоены этой ситуацией. Нам не стали колоть инъекций. Принесли слегка ржавые весы. Провели взвешивание, попутно записывая результаты в блокнот.
– 2311. Geh zur Wand!6
До сих пор не понимаю немецкую речь. Ассистент врача прислонил меня к стене. Я содрогнулась от прикосновения с ледяными кирпичами. А дальше всё как в тумане. Мой подбородок приподняли, широко раскрыли рот и вставили резиновую конструкцию с железными крючками, что крепились до крови за губы, царапая мне слизистую щёк. Залезли руками до глотки.
«Невозможно больно. Горячие слезы текут по щекам, попадая на руки доктора-убийцы. Я посмотрела мучителю в глаза. Он бес- страстно смотрел на меня. Это взгляд безумца. Нечеловеческие мысли скрывались за этими серо-голубыми стекляшками».
Я упала на пол, откашливаясь, выплевывая слюну, смешанную с кровью, жадно глотая воздух. Процедура завершена. Зло в белых халатах покинуло комнату.
Весна. Май 1942 года
Периодически нас выпускали из медпункта. В течение двух часов нам позволялось пройтись между бараками, немного пообщаться с другими заключёнными.
Рядом с нашим местом заключения был ещё один барак. Но он отличался от медпункта. Был огорожен ржавой железной сеткой, имелась небольшая площадка. Выглядел не так сурово. Да и дети ходили не в полосатой пижаме заключенных, а в привычной чистой одежде свободного человека. Всего около двух десятков пар близнецов разных возрастов.
Проходя мимо «особенного» барака, я поймала на себе чей-то взгляд. Обернувшись, увидела, что у сетки, в самом углу, сидел мальчишка четырнадцати лет.
Стараясь не привлекать лишнего внимания, спокойным шагом дошла до места, где находился паренёк.
Каштановые волосы, светлые зелёные глаза, смуглая кожа, высокий рост. Он словно не был пленником концлагеря. Ни единой царапины на коже. Да он точно не узник! Но и на немца не похож...
Из раздумий меня вывел голос юноши:
– Я такой же, как и ты. Меня зовут Марат, а тебя?
«Марат... Так у них и имена есть...».
– 2311, или Евангелия Кацман. Нам запрещают говорить свои имена.
– Я наблюдал за тобой с того момента, как ты попала в барак для медицинских опытов, где заключённых заражают малярией либо травят ядами. Во время прогулок видел ваши с ребятами взгляды, полные непонимания, грусти и зависти. Геля, не завидуй моей судьбе.
«Я молчала. Хотелось узнать, что происходит в этом особенном бараке, какова его тёмная сторона. И правда ли зависть растёт на пустом месте и им намного хуже, чем мне?»
– Марат, что происходит в стенах этого помещения?
Он молчит. На душе скребется страх. Обстановка нагнетается с каждой секундой.
– Марат, время ограничено. Прошу, расскажи мне тайну вашего барака.
На глазах паренька появились слезы. Они скатывались по смуглой коже, падали на иссохшую землю, покрытую трещинами. Он заговорил.
– Человек в белом халате ставит над нами генетические опыты. Один из двух близнецов заражается неизлечимой болезнью, либо подвергается инъекциям в глазное яблоко. Послед-ний способ используется ради желания получить сыворотку, способную изменить цвет радужки глаза. Но самый жестокий эксперимент... Это создание искусственных сиамских близнецов.
Минута молчания. Я вижу, что Марату очень тяжело говорить об этом, он плачет, но считает должным рассказать мне эти ужасы особенного барака.
– Создание сиамских близнецов – основная задача безумцев в белых одеждах. В нашей группе сшили между собой двух пятилетних близняшек. Преимущественно эксперимент проводится на детях детсадовского возраста, ибо их ткани быстрее заживают. Днем и ночью комната была наполнена плачем и мольбами о том, чтобы всё это прекратилось. И это невыносимо. Слышать просьбы о помощи, но без возможности облегчить их страдания... Через неделю после операции по их сшиванию в помещении появился запах тухлого мяса. Девочки гнили изнутри. На их конечностях образовалась гангрена. Прошла ещё неделя. Близняшек обнаружили мертвыми во время утреннего обхода. Но мне не стало от этого легче морально.
Мой брат слепнет, чахнет на глазах от внутриглазных инъекций. Жить осталось недолго. Наш с ним максимум – неделя. Если в ходе опыта погибает один близнец, то второго умерщвляют ради сравнения состояния органов. Геля, не взращивай напрасно в своей душе зависть к нам. У тебя есть шанс выжить, у нас его нет изначально...
– Zurьck!7
Мы оба обернулись на эту фразу. Недалеко от нас ассистент врача отдавал приказы возвращаться в барак. Мы с Маратом встретились взглядами. Слез не было, они высохли. Я приложила ладонь вплотную к сетке, парень сделал так же. Молчание передавало больше эмоций, чем словесное прощание.
Через пять дней подростка не стало.
Зима. Декабрь 1943 года
Больше двух лет я ничего не знаю о своей маме. Где она, что с ней? Последнее, что я помню, это то, что нас разлучили, направив её в женский барак.
Мне вновь начали колоть инъекции. Каждая ночь сопровождалась лихорадкой, бредовым состоянием. Водили на рентгеноскопию раз в две недели. Но прошёл буквально месяц и я снова в строю, словно и не болела. Таким образом я подогревала к себе интерес мерзавцев, что именовались врачами, потому что инъекции меня не брали, я просыпалась при каждом обходе, когда они ожидали увидеть труп.
Теперь в нашем бараке стабильно находилось около тридцати пяти детей. Узников в концлагере становилось всё больше. Практически без перерывов работали крематории.
При очередном «выгуле» нас построили в шеренгу и таким строем отвели на центральную площадь концлагеря. На улице зима, а на всех детях, кроме меня, поверх пижам надеты лёгкие кофточки…
«Хах... Холодом меня тоже не возьмёшь, фашистская гадина. Я выросла в Сибири!»
На главной площади находились сотни узников. Наша шеренга была ближе всех к жестокому зрелищу... В центре была установлена виселица. Вешали евреев.
«Мне тошно. В груди с новой силой воспламеняется ненависть к этим людям. Тяжело сдерживать себя. Нам приходилось слышать крики людей, находясь в своём бараке, но свидетелями такой жестокости мы не были ни разу».
Мимо повешенных проходили со свертками в руках женщины. Их номера выкрикивал фашист. Я увидела маму…
«Нет! Мама! Мамочка… Босая, вся синяя, худющая, страшная. Она шла в строю... И держала младенца на руках... Она что, родила ребёнка?..».
Я посмотрела в сторону, куда направлялись женщины. Их вели прямиком в крематорий...
Не могу сдержать слез, градом падающих на притоптанный снег. Нет! Фашисты, что были рядом с нашей колонной, заметили мои слезы. Злорадно улыбнулись… Они еще поплатятся за своё злорадство.
Из толпы выбежал маленький мальчик. Он несётся прямиком к одной из женщин. Её и ребёнка разделяли полметра заснеженной земли. Мальчик в полосатой пижаме упал к ногам мамы. Пуля, пущенная в спину по-предательски мерзко, не дала ребенку обнять мать.
Мы с мамой встретились взглядами. Она поняла, что я в напряжении, готова рваться к ней так же отчаянно, как тот малыш. Её глаза, наполненные горькой водой, умоляли этого не совершать...
За три года заключения в концлагере, я пережила множество экспериментов, была свидетельницей смерти детей, находила в кровати холодные трупы своих друзей. И эта трагедия теперь навсегда со мной. Мою маму отправляют в крематорий! Я видела, как шевелились её губы: она напевала колыбельную. Горькие слезы падали на свёрток, откуда виднелась головка младенца. Два бьющихся сердца с одним номером на двоих приговорены к мучительной смерти. Мне никогда не узнать, кто был у меня – братик или сестричка. Я в послед-ний раз взглянула на неё. Она – на меня…
Женский строй, отдаляясь от нас, обреченно скрылся в дверях сжигающей тьмы.
Лето 1944 года
В концлагерь прибыли новые узники. Их слишком много. Крематорий не справляется. По территории концлагеря валяются трупы. Их не убирают, ибо от них даже нет запаха. Разлагаться просто нечему: тонкая кожа и кости.
«На мне больше не проводят опыты инъекциями. Фашисты очень искусны в сфере пыток. Чтобы до конца морально сломать меня и других подростков, фашисты заставляли нас наблюдать за пытками над другими заключёнными».
С раннего утра нас сковали одной цепью и повели в хорошо закрытое холодное помещение, над дверью которого красовалась деревянная табличка с высеченной надписью «Дrztliche Untersuchung von Mьttern und Kindern»8.
Железная дверь с тяжёлым скрипом отворилась. Темно. Сыро. Единственные источники света – три слабо светящиеся жёлтым цветом лампочки, маятниками покачивающиеся из стороны в сторону.
Нас поставили к стене, жестами приказали молчать. Слышен детский лепет. Шаги. Из другой комнаты вышли три молодые мамочки и дети-дошкольники. У всех испуганные взгляды. Как же это знакомо!..
Всё произошло слишком быстро. Женщин схватили и завели им руки за спины. Детей за петли подвесили к потолку. Под каждого ребёнка подставили чистые металлические вёдра. Малышам разрезали пятки. Тонкой струёй полилась их алая горячая кровь...
«Материнский плач... Оглушающий... Если моё сердце разрывается от их криков, то какую боль испытывают они?»
Мы находились в этом помещении почти сутки. На потолке уже не было места. Слишком много тел было подвешено. Почти сотня маленьких детей. А кровь стекала очень медленно.
Ассистент «врача» подошёл к нам. Мы встретились взглядами. Его глаза были пустые. Он снял с нас цепь.
– Entfernen Sie sie von der Decke!9
Его голос был уставший. Нет даже малейших ноток безумства, в отличие от психа в белом халате. Тот с удовольствием рассматривал посиневшие лица убитых изощрённым способом детишек... На полу в дальнем углу лежала куча женских трупов. Их просто закололи штыками. Позже им раздробят челюсти и выбьют прикладом автомата золотые зубы…
Глава 2. «Хлебный ящик»
Ночь на 29 апреля 1945 года
Суматоха. Звук расстрелов. Послед-ние семь дней они происходят без перерыва. В воздухе присутствует стойкий запах пороха, изредка перебиваемый смрадом сожженных заключённых. Наш барак подопытных опустошается с огромной скоростью.
«Я не понимаю, что происходит. Чувство тревоги нарастает с каждым днём. Мне надо скрыться, я не хочу умереть в крематории».
Сейчас в нашем помещении нет никого из взрослых. На дворе темнота. Самое время найти место для отсрочки своей гибели. Сторожевых нет, а значит, путь открыт.
«Сердце предательски громко стучит в груди. Страх пронизывает всё моё исхудавшее тело. Нужно идти, прятаться. Концлагерь огромен, но чем дальше уйдёшь, тем быстрее найдут. Выходит, скрыться нужно под самым носом фа-шистской гадины. Точно, будка!»
Перед каждым бараком имелась небольшая будка, где находились крупные ящики с продовольствием.
Стараясь аккуратно наступать на деревянный пол, не издавая лишних скрипов, я покинула наш медпункт. Ночью очень тяжело ориентироваться, даже если знаешь местность наизусть. Разглядев ту саму будку «спасения», я аккуратно пролезла через открытую форточку внутрь.
Внимательно ощупав ящики, я обнаружила, что у одного сломана петля и дверца висит на второй. Он был пуст. Самое наивное решение в моей жизни: я спряталась в этом ящике.
Дверь в будку резко отворилась. Немецкая речь. Я зажимаю себе рот, лишь бы не издать шума.
Пинок. Мой ящик от такого пинка чуть не опрокинулся, но этого, к счастью, не произошло.
«Моё сердце ушло в этот момент в пятки. Невольно подумала: всё, конец тебе, Кацман, самая нелепая смерть по собственной глу-пости...».
Немцы уже ушли. Но я не спешила покидать своё убежище. До самого рассвета не спала. Примерно в шесть утра через громкоговоритель комендант лагеря что-то огласил. Стало очень шумно. Находясь в ящике, я слышала гул, топот и крики людей. Неужели идёт массовый расстрел?
Я не знаю, сколько прошло времени, но стало тише, правда, ненадолго. Вновь звуки выстрелов. Позже они сменились людскими криками. Опять затишье. Что же происходит снаружи?..
Топот. В каморку с громким гулом кто-то врывается. Вскрываются ящики с продовольствием. Крышка моего убежища слетает с петли. На меня смотрит узница концлагеря. Переглядки.
– Что там творится?
У девушки появляется практически беззубая улыбка. Она плачет.
– 2311, Кацман, мы свободны! Победа!
Я – Евангелия Кацман. Мой номер две тысячи триста одиннадцать. Бывшая заключённая лагеря смерти. В концлагерь Дахау попала в возрасте десяти лет.
Я – Евангелия Кацман. Я видела, как мою маму ведут убивать. Четыре года мы, узники Дахау, подвергались жестоким, извращённым, болезненным опытам. Желая сломить нашу веру, уничтожить в нас осознание себя лич- ностью, добить морально, нас заставляли быть свидетелями пыток над другими детьми.
Я – Евангелия Кацман. У меня за плечами несовместимый с детством огромный опыт многочисленных встреч со смертью моих товарищей.
Я – Евангелия Кацман. Я несу ответственность за тех, кто, превратившись в золу, став тленом, остался там навсегда, и чувствую свою обязанность рассказать всю правду о концлагере Дахау. Чтобы весь мир знал о позорных преступлениях фашистских нелюдей. Чтобы никогда не повторилось подобное. Чтобы дети не теряли матерей и не взрослели в одночасье.
Мы – дети, у которых украли детство.

(Footnotes)
1 Раздевайся, грязь людская Быстрее (нем.).
2 Мелкая дрянь! (нем.).
3 Женщину и ребёнка в один барак! Дальше врачи разберутся. Женщина и ребёнок добротные. (нем.).
4 Следующие! (нем.).
5 Назад! (нем.).
6 Подойди к стене! (нем.).
7 (Назад!) (нем.).
8 «Медицинское обследование матерей и детей».
9 Снимите их с потолка! (нем.).