А за окном шёл дождь

А за окном шёл дождь
(Посвящается светлой памяти и 100-летию со дня рождения моего прадеда Пронина Михаила Ивановича,
старшего лейтенанта медицинской службы, ветерана Великой Отечественной войны)
Разговор
2001 год, 19:41.
Вспышки камеры, шуршание аккуратно сложенных документов, отвратительно пахнущие испарения растворителя защитного лака, запах клея, красок и мультифлоры. Работа кипит. В квартире пожилой женщины в последние пять лет побывало множество репортёров, журналистов, реставраторов, но только одному из них она доверила восстановление очень ценных бумаг, записей 1941-1945 годов. Буквально всё, что у неё хранилось под замком более пятидесяти лет, к чему не притрагивался никто, кроме самой хозяйки, было вытащено из сейфа с кодовым замком. Рабочую атмосферу разбавлял непринуждённый разговор о погоде, немного о прошлом. Но буквально через час реставратор сдался: слишком хотелось задать этот вопрос, ведь на поиски этой женщины было потрачено три года, уйма денег и нервов. Кисточка с клеем на кончике была отброшена на палитру, используемую не по назначению.
– Скажите, пожалуйста, как у Вас хватает сил вновь и вновь детально рассказывать эти моменты из жизни репортёрам? Неужели события прошлого не режут Вам сердце и вовсе нет желания их забыть? Ведь они принесли в дальнейшем проблемы с вышестоящими людьми, клеймо предателя, неуважение людей...
Парень старался говорить ровным голосом, не давая воли эмоциям. Это было трудно: всё же бессонные ночи сказались на здоровье, нервы истрепаны.
– Я пересмотрел множество репортажей. Ни один человек не задал Вам подобного вопроса. Их не волновало Ваше здоровье. Главным было подороже продать интервью с Вами. А для меня Вы являетесь показателем силы и терпения. Вы часто меняли место жительства, я не надеялся уже Вас найти…
Молодой человек нервно сглотнул, эмоции прорвались наружу, чего он не хотел. 80-летняя женщина лишь пробежалась взглядом по юноше, выждала паузу, и только потом решила ответить.
– Слушай, я ждала от тебя этот вопрос. Раз я доверила тебе самое важное, что имею, то думаю, что и долгожданный ответ ты тоже получишь. Итак, мне важно помнить всё, что тогда произошло, и, вернувшись в прошлое, я ничего бы не поменяла. Мне больно рассказывать про свою жизнь, но эта боль заставляет идти дальше, жить, сколько отпущено свыше. Говорят, что всё возвращается бумерангом. Так вот: всё пережитое мной обернулось сейчас спокойной, размеренной жизнью.
Хозяйка села за стол напротив молодого парня.
– Многое из моего прошлого не было сказано журналистам. Я же уже не глупая девочка, разбираюсь в людях. Кому и что стоит говорить, насколько детально.
– Вы можете рассказать мне всё? Даже если это займёт больше, чем один день, я готов слушать. Все равно мне придется переждать, когда закончится дождь.
Эмоции захватили не только голос, но и взгляд. От холодного спокойствия не осталось следа. Он вновь не справился. Ветеран встала из-за стола, подошла к стенке, где был открыт сейф, и достала ещё одну папку, плотно перетянутую потрепанной бечёвкой.
– Чувствую, что долгий рассказ не обойдётся без фотографий и треугольников...
Наша деревня находилась недалеко от леса, и до ближайшего города добираться пешком полсуток через чащу. Все мужчины и медсёстры ушли на фронт. Некого было мне ждать, значит, нет боли от потери. С начала войны нашу деревню словно оберегал сам Господь: не знали мы, что такое взрывы гранат, свист пуль и трупный запах. Жили спокойно, но беда приходит оттуда, откуда не ждёшь. В моём доме водились крысы, и запасы еды, что плохо упакованы, были испорчены, да и со всей деревни даже одного мешка картошки не собрать...
Бегство
1941 год, конец ноября.
Я бегу… Лес. Сумерки. За спиной мешок сухарей. И вдруг немецкий отряд из 10 человек, за плечом каждого – автомат, на поясе – гранаты... И я не знаю, была ли замечена ими. Страх. Кровь закипает в жилах. Деревня близко, бежать две версты.
– Чёрт, чёрт, чёрт!
Надеюсь, что никто не сел мне на хвост. Остановлюсь – больше не встану, ведь силы уже на исходе... Скользкое месиво вместо нормальной дороги. Пошёл снег. Он заметет следы. Не могу бежать. Хотя бы медленно, но нужно… Человек?! На сырой земле, под деревом, лежало неподвижное тело. Возможно, если бы не мучительные стоны, то я прошла бы мимо, не заметив. Подойдя ближе, поняла, что передо мной не немец.
– Нельзя оставлять. Не этому учили меня медики…
Деревня, вечер
В деревне пусто. Люди, как пауки, спрятались по углам, каждый сам за себя. Обходить каждый дом нет возможности. Нужно кричать о вероятной угрозе.
– Фашисты! Фашисты в лесу!
Из нескольких домов выскочили босые женщины в застиранных ночных рубахах, увидев меня и лежащего на земле мужчину, подбежали. Говорили наперебой, трясли меня, чтобы вымолвила ещё что-то...
– В лесу, в двух верстах фашисты! Похоже, что у них привал. Их десять, все вооружены. Этого нашла, он сейчас без сознания. Неясно, куда держат направление.
Дальше темнота: я, полностью обессиленная, грохнулась наземь. Снег продолжал падать.
Утро следующего дня
Очнулась я уже в своём доме. Ломота в теле, тяжело даже встать. Оглядевшись, заметила, что мешок с сухарями лежит на столе, мои лохмотья – на стуле. Шершавыми от спирта руками я взяла потрёпанные вещи.
– Постирать, зашить успели... Молодцы всё же бабы. Стоп. А где найденыш? Где раненый человек?
От слабости не осталось и следа. Накинув на себя что было, я выбежала из избы. К бабушке Владлене. Он точно там. Быстро шагаю по пушистому покрывалу из снега, в голове вновь вчерашнее зрелище. Страшно, фашисты могут быть до сих пор в лесу.
– Владлена Семёновна!
Дверь ветхой хижины отворилась. На крыльце показалась высокая худощавая старушка. Морщинистое лицо выражало спокойствие.
– Утро доброе. Ты, наверное, найденыша ищешь? Проходи. Как раз к обеду подошла.
Голос пожилой женщины был мягок, добр, как и она сама. Пройдя за порог, я ощутила, как в нос ударил запах полыни, лечебных трав.
– Парень в светлице лежит. Не ранен серьёзно вроде, но ты пойди, осмотри сама. Я же только травница, сама знаешь. К столу подходите, поедите.
Старушка разливала пустые щи в тарелки, крошила сухари.
– Спасибо.
Переобувшись, я прошла в светлую комнату. Дубовые полы предательски заскрипели. Молодой человек спал. На кровати лежала его верхняя одежда, тоже вычищенная. Я подошла к нему, и, ткнув пару раз в плечо, стала ждать реакции. Открыл глаза.
– Вставай, тебя нужно осмотреть, хотя, скорее всего, у тебя обычное переутомление. Рассказывай! Кто ты, откуда, как в лесу оказался?
Он точно не был готов к такому количеству вопросов после сна. Но послушно встал, шатаясь. Тело в синяках, на руках шрамы. Рёбра целы, руки тоже. Гробовая тишина.
– Молчание я очень не люблю, знаешь ли. Точно не немой, в бреду разговаривал ведь. Тебе шрамы перевязать нужно, иначе загноение будет.
С полки были взяты бинты, спирт, ножницы. Перевязка. Парень зашипел: жжёт дезинфицирующее средство.
– Я не здешний, из западной Украины.
– Понятно. Как здесь-то оказался?
– В город ваш перебрался, здесь спокойнее. В лесу думал на дичь поохотиться, в итоге заплутал, в овраг скатился, еле на тропу вылез.
– Ясно. Одевайся, потом к столу подходи, еда стынет.
Вечер второго дня
Весь день я пробыла рядом с этим человеком. Единственное, что меня беспокоило, – его шрамы. Скатившись в овраг, такого не получишь. Словно кнутом. Но разговор не особо шёл: раненый был молчалив. Во время третьей перевязки из кармана его рубашки выпал кисет. Маленький льняной мешочек. Было жаль, что табак рассыпался, и, чтобы ситуация не повторилась, я пришила к завязке кисета две алые бусины от своего украшения. Попрощавшись, ушла.
Кисет
1941 год, первые числа декабря.
С самого утра мы с соседкой-подростком в лесу, рубим дрова, хворост. Раньше мы даже не знали, как топор в руках держать, но всё меняется.
– Искра, сегодня так морозно, снег крупными хлопьями. Красота, ведь ягоды рябины смотрятся на деревьях, как огни... Уж вечереет. Может, пора возвращаться?
– Да, Агния, сейчас пойдём. Садись на санки, хворост придерживай. Нужно добраться быстрее. Павел в город ушёл вчера, а сегодня возвратиться должен, последнюю перевязку делать.
Чем ближе мы приближались к деревне, тем отчётливее я чувствовала запах гари. В голову лезли дурные мысли. Агния была обеспокоена не меньше. В груди вновь проснулся страх.
Последняя верста.
– Агния, чувствую, что нужно бежать. Возможно, бабьё избу спалили, да огонь перекинулся на другие дома, мало ли.
До деревни оставалось немного, и, бросив санки с дровами в низинке, мы помчались по сугробам, падали, теряли валенки, что застревали в снегу. Холод пробирал до костей, но главным для нас было скорее вернуться домой.
Темнело. Выйдя из леса, мы поняли, что наши опасения оправдались. Деревня почти догорела. На глаза навернулись слёзы. Не найдя сил двигаться дальше, Агния осела на заснеженную почву. А я побежала, ведь там люди…
…Деревня. Никаких голосов. Лишь треск догорающих изб.
– Владлена Семёновна! Люди!
Молчание. Никто не откликается. Я вновь продолжаю звать, шагая между домами, но опять ничего. Лишь моё сбитое дыхание. Дошла до общего деревенского погреба. Его дверцы всегда были закрыты, а тут замок сорван. Дверцы нараспашку.
– Неужели?.. Но как?.. Когда?..
В нос ударил запах крови. Здесь все вперемешку. Юные девушки, дети, что схватились друг за друга от страха. Молодая мама с младенцем на руках. Владлена Семёновна... Они мертвы. Огонь до них не добрался.
Уже не бегу. В голове пустота. Ни одной эмоции, нет даже ярости. Не холодно. Непонятно. Хочу идти дальше, но что-то держит в деревне. Нужно возвращаться к Агнии.
– Что это?
В сугробе лежал мешочек с двумя алыми бусинами.
Солдаты
1941 год, первые числа декабря.
– Кисет!
Шрамы на руках, синяки. В погребе не было его. Павел – полицай, привел карательный отряд в деревню из города. Свой убивает своих же. Сжав в руке кисет до хруста костяшек пальцев, я зашагала в сторону леса. Агния продолжала сидеть там же, где и оставалась, в сугробе. Заметив меня, поднялась. В её взгляде читалось полное непонимание, непринятие случившегося.
– Деревни больше нет. К утру нужно постараться добраться до города, там разберёмся, кто куда. Идём. Не отставай, хвиль собирается.
В ответ лишь слезы катились из глаз. Мои слова были слишком сухими для сердца этой девочки. Отряхнув кацавейку от снега, я зашагала по протоптанной нами тропинке, Агния рядом. По пути нашли свои мокрые валенки. Чуть погодя в низинке – санки, забрали чугунные топоры. Мало ли...
Когда мы прошли примерно четверть пути, совсем стемнело. Холод пробирал до костей, но останавливаться на привал и засыпать времени нет. Каратели, видимо, направились в следующую деревню, иначе мы пересеклись бы. Шум мотора, свет фар. Позади нас, на достаточно большом расстоянии, ехал грузовик.
– Искра, за деревья, быстрей!
Агния, схватив меня за рукав, потащила ближе к деревьям. К груди был прижат ледяной топор. Скрежет железа, звуки торможения. Машина остановилась, не доезжая до нас двух метров. Свет фар ослеплял нас, пришлось щуриться. Холодное оружие наготове. Что-что, а без боя не сдадимся. Дверца открылась. Из кабины вышел мужчина, но форму не разглядеть.
– Девки, уберите топоры! Свои. Вы из сгоревшей деревни?
Охрипший голос. Минутное молчание. Приглядевшись внимательнее, немного разглядела говорящего. Форма наша, на плече ружьё.
– Мы едем в город. Считаю нужным забрать вас туда. Не дело в лесу девкам одним ходить в темноту, в хвиль.
Дальше мы путь продолжали вместе с солдатами. Их было двенадцать человек, не считая водителя. Разговор не завязался особо, многие дремали, Агния была в их числе. Во мне проснулось чувство решимости.
– Товарищ главнокомандующий, я с Вами на фронт. У меня есть навыки медсестры. Агнию оставить нужно в городе. Она справится.
Мужчина протер полусонные глаза.
– Раз имеешь навыки, то сделай ребятам перевязки. В городе всё решу.
Дальше ехали в полной тишине. Лишь слышны были потрескивания горящей керосиновой лампы. Метель продолжала завывать.
1944 год, июль. Полевой военный госпиталь.
Чёрствость
Крик. Четвёртый час утра. Из палатки хирургии доносится очередной крик раненой медсестры. Это пятая пострадавшая за вторую неделю, ведь пули не обходят медиков стороной. Возможно, мне повезло, что делаю лишь перевязки, компрессы и накладываю гипс на сломанные конечности. Над моей головой не пролетает со свистом свинец, в моей коже, глазах нет осколков, рядом не взрываются гранаты. К виду, запаху крови, сожжённой плоти человека привыкаешь за три года. Не удивляет.
Шторы, служившие дверью, разделяющие палатку на отдельные помещения, были раздернуты. В проходе показался главный фельдшер. По его синякам под глазами и суровости во взгляде отчётливо читалась усталость от бессонных ночей. Пришлось отвлечься от заполнения журнала.
– Михаил Иванович, что-то случилось?
– Сегодня вместо Варвары ты переходишь в группу медсестёр, что отправляются на место сражения. С таким ранением она не трудоспособна.
Подобное распоряжение не застало меня врасплох. Так нужно. Я ничем не отличаюсь от остальных.
– Будут ещё поручения?
– Выполнить утренний обход, перевязки, как обычно. Заполнить документы, накормить солдат, что не могут сами. До полудня ваша группа отправится на поле боя.
Фельдшер ушёл. Крик девушки из хирургии затих.
Жалость
Серая пыль стеной, ничего не видно. Над головой со свистом пролетают пули. Трудно дышать. Еще труднее дотащить человека. Нужно выдержать, я не слабая. По кровавой траве я волочу солдата в бессознательном состоянии. До окопа совсем немного, а там и госпиталь рядом… Взрыв. Ударной волной меня отбросило на несколько метров. Ничего не вижу, глаза слезятся. Раненого солдата нет рядом.
– Где ты?
Совсем близко прозвучал неразборчивый мужской голос. Передвигаясь на четвереньках, ориентируясь только на звук, я нашла человека, серьезно раненного в плечо, кровь пропитала одежду. Отполированный железный значок свастики на груди сразу бросился в глаза.
– Не наш!
Что-то ёкнуло в душе. Враг, убийца наших солдат, возможно, мирных жителей. Но ведь человек. Умрёт же...
Непонимание
Из госпиталя доносились чёткие указания Михаила Ивановича. Нужно идти. Жизнь человека сходит на минуты. Вновь взвалив на свои плечи мужчину, я направилась прямиком в палатку. Отдёрнув пыльную штору, совершенно не обращая на взгляды внимания, прошла к свободному столу, расположила на нём раненого. Разрезала его уже порванную форму, скинула шмотьё на пол, с соседнего стола схватила спирт, нож, пинцет, чистую ткань. Нужен кипяток. Обернувшись на остальных медиков, стала взглядом искать таз с горячей водой. Нашла. Намочила тряпку. Нужно избавиться от грязи на теле немца. Дальше всю работу выполняла машинально. Было намного легче, пуля прошла насквозь, не задев жизненно важных органов. Но со швом пришлось повозиться, трудно шить, когда человек находится в полусознании. Но ни одного вскрика от него. Осталось перебинтовать, переложить его на матрас. Посмотрев в лицо солдату, поймала на себе взгляд. Он был полон непонимания.
– Искра!
Рядом со мной стоял фельдшер. Настолько я погрузилась в свои мысли, что не заметила его присутствия за моей спиной. Михаил Иванович протянул руку, разжал кулак. На ладони блестела свастика, снятая с одежды немца.
– Если враг ранен, он уже пациент. Товарищ Михаил Иванович, Вы же врач! Вы понимаете меня. На моём мес-те Вы точно не оставили бы умирать раненого. Верно?
Молчание.
– Лечи. Но будь осторожна. Не каждый способен ответить благодарностью.
Фельдшер, не проронив больше ни слова, ушёл в палату хирургии.
Две недели спустя, начало августа. Утро.
Косые взгляды медсестёр, негодование солдат, презрение врачей. Всё из-за спасения не «той» жизни. Отходить от немца нельзя, ведь совершить может что угодно, так и дежурила первые дни. Но ничего не случилось. Из полевой группы медсестёр меня убрали: «Сиди как сторожевой пёс рядом с фрицем». Не всем дано понять смысл моего поступка. Сам парень был в сознании, но практически молчал. В первые три дня при перевязке ожидал подвоха, внимательно следил за каждым движением. В моей руке металл: ножницы или нож – в его глазах готовность принять смерть. Но уже сейчас этот человек старается вымолвить пару фраз на русском, чаще использует жесты. Показывает фотокарточки с изображением женщины с мальчиком. Смешно картавит. Интересно.
– Lдchle wenigstens, du lockiges Mдdchen. Dein Gesicht ist so, als hдttest du Tinte getrunken.1.
– Я не понимаю тебя.
А он не понимает меня. Вновь объяснение жестами. Возможно, кто-нибудь из солдат учил немецкий или хотя бы понимает смысл, переведёт. Обернувшись к остальным пациентам с надеждой, я заметила солдатика с загипсованной рукой. Сидел на матрасе, слушал нашу речь.
– Боец, ты понимаешь немца или, может, разговариваешь на его языке?
– В школьном дневнике красовались лишь пятёрки. Что сказать ему желаешь, сестричка?
Паренёк подсел к нам ближе. Переглядки.
– Улыбнуться тебя просит, Кудрявая, а то лицо кислое, будто чернил поела. Про свою семью тебе рассказывает, что мать его ждёт, братишка маленький. Стрелять заставили. 21 год от роду, зовут Альберт.
Солдатик примолк.
– Warum tцtet ihr mich nicht, ich bin der Feind... 2.
– Спрашивает, почему вы спасли его, а не убили.
Оба смотрят на меня, ожидая ответа.
– Потому что ты человек, в первую очередь. Долг медсестры – спасать жизни, а не убивать. В руках отсутствует ружьё – нет повода для враждебных мыслей. При проявлении милосердия уничтожается деление на своих-чужих, это приведёт обе стороны к пониманию, что настоящие люди существуют везде.
Мой толмач ловко переводит фрицу всё сказанное. Вновь тишина. Десять минут. Пятнадцать. Не люблю её. Душно. Ни говоря ни слова, встаю, поправляя мятый посеревший халат, ухожу.
Короткий разговор.
– Wie heiЯt du? 3.
– Mein Name ist Peter. 4.
– Peter. Ich habe viele Menschen getцtet. Es gibt keine Vergebung fьr mich. Ich lag verwundet und blutete. Ich dachte, ich wьrde sterben. Das lockige Mдdchen hat mich gefunden5.
Als sie mich heilte, wartete ich auf einen Schlag in den Rьcken. Doch der Treffer folgte nicht. Unser Volk hat auf unschuldige Menschen geschossen. Sie tцteten Kinder, Juden in Konzentrationslagern. Unser Volk glaubt, dass die Russischen diesen Krieg verlieren werden. Ich wurde von einer russischen. Krankenschwester geheilt. Aber sie hдtte mich tцten kцnnen. Russisch! Sie Ноsind die Gewinner in diesem Krieg! 6.
2001, 23:45.
Дождь
– Русские! Вы победители в этой войне! – такой фразой пожилая женщина закончила свой монолог. Щелкнул выключатель настольной лампы. Тишина. Скрытые ранее от всех пожелтевшие фотографии, письма, треугольники – всё возвращалось в старую папку. Бечёвка вновь перетянула плотный картон. На свой вопрос я получил ответ, но чувствовалась недосказанность со стороны бывшей медсестры. Стоит нарушить неловкое молчание, она его не терпит.
– Искра Матвеевна, Вы не считаете нужным рассказать что-то ещё?
Старушка взглянула своими карими глазами на меня.
– Могу лишь показать.
Папка была убрана в сейф, а в руки взята серая матовая шкатулка. Незамысловатый замочек быстро открылся. На блёкло-розовом ситцевом платочке лежали блестящая свастика, хорошо поцарапанная временем, полувыцветшее письмо, написанное мелким корявым почерком, и тот самый кисет с алыми бусинами. Я не осмелился даже кончиком мизинца притронуться к этим вещам. Они несли в себе не просто время военного лихолетья: через эти вещи постигаются предательство и ложь, признание и благодарность. Но обычный человек не прочувствует этого, не зная их истории. Истории этой хрупкой девушки, что долго скрывалась под маской чёрствости. Старушка молчала.
– А что стало с Альбертом? Да и о себе Вы не особо многословны. Фельдшер? Та девушка из деревни, Агния?
Искра опустила свой яркий взгляд. Вопросами я затушил этот огонёк...
– До самого конца войны Альберт пробыл в нашем полевом госпитале. Помогал, чем мог, в основном делал перевязки, месил гипс. Его сторонились, не особо ему доверяли. Лишь фельдшер, Михаил Иванович, царство ему небесное, увидел в нём человека так же, как и я. После объявления о победе Советского Союза в Великой Отечественной войне, Альберт не сразу, но смог вернуться на свою родину, к семье. Единственную весточку от него я получила в 80-ом году, тридцать пять лет спустя. Михаил Иванович получил тяжёлую травму, домой пришёл на костылях. Про Агнию мне ничего не известно, и боль от этого до сих пор исполосовывает мне душу. Среди медперсонала были те, кому неугоден был мой поступок, да и как человек я им чем-то мешала. Людям сверху было доложено о содеянном мной. Не расстреляли, как видишь, жива, но работать могла только санитаркой. Хоть и говорят, что раньше было намного лучше, все были добрее друг к другу, но в любом мёде есть дёготь. Отсутствие в человеке милосердия, такого простого, но важного качества, сказывается на обществе. Война – это страшно. Послевоенное время – тем более. И во время войны и после, многие, как пауки, каждый сам за себя, прятались по углам, в любом человеке искали промах и возможность настрочить побольше кляуз. Если нет милосердия к своим же, откуда ему взяться к противнику? Что двигало тем полицаем, которого я выходила в деревне? Верно, им двигал страх, что он умрёт. И, спасая свою шкуру, он убивал наших. Не скрывая гордости, я причисляю себя к настоящим людям. Людям, что даже после предательства и лжи способны видеть в абсолютно любом хорошее. Видеть живого человека…
Речь этой женщины задела меня за живое. Каждая морщинка оживилась на её лице, глаза наполнились слезами. Искра Матвеевна плакала. А за окном продолжал идти дождь.
Ульяна Сарванова.
1. Улыбнись хотя бы, кудрявая девчонка. Твое лицо такое, словно ты выпила чернил. (нем.)
2. Почему бы вам не убить меня, я же враг…(нем.)
3. Как тебя зовут? (нем.)
4. Меня зовут Пётр. (нем.)
5. Петр. Я убил много людей. Мне нет прощения. Я лежал раненый и истекал кровью. Я думал, что умру. Кудрявая девушка нашла меня. (нем.)
6. Когда она вылечила меня, я ждал удара в спину. Но удара непоследовало. Наш народ стрелял в невинных людей. Они убивали детей, евреев в концлагерях. Наш народ верит, что русские проиграют эту войну. Меня вылечила русская медсестра. Она могла убить меня. Русские! Вы победители в этой войне! (нем.)